Имя

08.08.2013 БЛОГ  1 отзыв

9 августа 1924 года родился мой дедушка, Лазаренко Николай Иванович. Этот рассказ, написанный 6 лет назад, посвящен ему.

Имя

У каждого есть на свете такие места, где он был когда-то счастлив, и воспоминания о них – одни из самых теплых и дорогих. Будь то двор детства, какой-нибудь уголок города или природы, или живописные развалины, полные тайн. И мы стараемся иногда возвращаться к ним. Хотя бы мысленно.

Для меня самым дорогим местом на земле навсегда остается лес. Лес моего детства. Я часто возвращаюсь в памяти в те счастливые детские годы, когда проводила в нем все лето напролет. Вернее, у нас была дача, которую с большой любовью построил мой дедушка, и сад, взращенный им. И в этом саду, как в библейском Едеме, я провела свои лучшие, беззаботные годы.
Но ворота моего светлого рая закрыты. Умер дедушка. Дача принадлежит чужим людям…

Иногда я отправляюсь в лес на прогулку. И каждый шаг по его тропинкам наполняет меня благоговейными чувствами и воспоминаниям. Я хочу пригласить тебя в это путешествие со мной. Тогда, наверное, ты сможешь лучше меня узнать. И понять. Для тебя это не будет сложным, ведь ты останешься сидеть в своей уютной квартире, читая мой рассказ в любимом кресле, и не станешь преодолевать расстояние и преграды, которые могут встретиться на пути. Но так же, как и я, увидишь янтарные сосны, шепчущиеся с облаками, синее озеро в морщинках от легкого ветра, ландыши, прячущиеся в подлеске, почувствуешь их аромат и тихий перезвон. Услышишь звуки и шорохи леса, давшего мне очень многое.

…Я вышла из битком набитого, душного автобуса, везущего по Брест-Литосвскому шоссе счастливых дачников, и зашагала по дороге, ведущей в лес. Приблизившись к дачным линиям, я словно перешла реку времени и очутилась в дорогом моему сердцу мире: сосны до небес, запах смолы и трав, легкий ветерок и теплое майское солнышко. Все родное. Каждый ствол дерева я видела сотни раз. Но тогда, хотя деревья и были для меня большими, они, были еще очень юны. А сейчас заметно подросли. И поляна молоденьких сосенок, насеянных аккуратными грядками вдоль дороги, густо заросла веселыми, пушистыми деревцами.

Вот и первая линия дачных участков, где обитал местный сторож.
Первая… звучала в то время официально и с неким уважением, как «Первый канал». А ведь все так и было! И если мы туда ходили в гости, то для меня это событие было подобно делегации на другую планету. При воротах стоял двухэтажный домик на одну комнату, а попросту высокая сторожка.
Когда мы с дедушкой проходили мимо, пожилой сторож всегда сидел на посту и приветствовал нас, махая рукой: «Здоровэньки булы!» — с украинским акцентом. До сих пор помню его. Загорелое лицо в глубоких морщинах и добродушная улыбка.

У сторожа жила страшная (и огромная, как мне всегда казалось), собака, Полкан. Большая немецкая овчарка пенсионного возраста, как и ее хозяин. Пес был очень умным. Когда скажут ему: «Охраняй» (или какую-то другую подобную команду, — не знаю, как там по-собачьи), — он был лют и свиреп, лаял страшно-престрашно. Я боялась проходить одна даже мимо закрытых ворот. А когда никаких служебных команд не давали, Полкан мирно валялся в пыли как колода, не поднимая головы.

А еще недалеко от ворот стоял телефон. Да не простой. В маленькой будке, покрашенной голубой краской, растрескавшейся чешуйками, под которыми обнаруживалось еще несколько слоев разных красок, висел, гордо красуясь, телефонный аппарат морского типа, привезенный с какого-то корабля, избороздившего много морей и океанов. Он всегда внушал чувство стабильности, связи с «тем», внедачным миром. Такая тяжеленная свинцовая трубка. И когда из нее звучал голос мамы, такой близкий, но немного глуховатый из-за прохождения по завиткам этого железного чуда, я знала: все хорошо, все спокойно, и можно снова возвращаться в любимый домик зеленого цвета с верандой, оплетенной виноградом.

…Телефонной будки больше нет. Как ни всматривалась я, в надежде разглядеть знакомую голубую покосившуюся кабинку с надтреснувшими стеклами – увидеть ее не могла. И дерево, подпиравшее ее, тоже исчезло…

Наша 4-я линия, последняя. За ней уже начинается лес. Все линии снаружи ограждены забором, между ними никаких оград не было, но каждая закрывалась на ворота. Наша тоже. На воротах был замок, открывающийся при помощи железной палочки, а попросту — большого гвоздя. Нужно было просунуть ее в маленькое отверстие и, поддев крючок замка, открыть. Иногда можно было использовать и обыкновенную тонкую веточку. Так было даже интереснее.

Я не могла не поддаться искушению открыть наши ворота.
Открыла. Тот же знакомый щелчок замка и скрип калитки. Заглянула внутрь. Все такая же дорожка, заросшая травой и с бороздками-следами от колес, ведущая вдаль, мимо колодца, к родному домику, возле которого дедушка уже стоит с распростертыми объятьями…

Свисают ветви старых яблонь…. доносится смолистый аромат костерка… Все то же…. да не то… нет ни домика, ни дедушки.

 …Я не сделала шага за ворота, а тихо их закрыла, и пошла дальше.
Свернув налево, я направилась вдоль забора, между начинающимся лесом и крайними участками, по тому самому маршруту, по которому ходила тысячи раз в детстве. Поравнявшись с тем местом, откуда всегда был виден наш участок, я увидела, что на месте маленького деревянного зеленого домика с верандой и чудесным уютным садом, возвышается несуразная каменная громада, обнесенная таким же каменным неприступным забором.

Детская дорога в счастье –

От шоссе к родной калитке.

Как теперь туда попасть мне

И найти ее открытой?

По дорожке разогнаться,

Побежать быстрее ветра

И в объятьях оказаться

Лучшего на свете деда…

Очертанья яблонь старых,

Мхом покрывшиеся крыши.

Жить здесь вечно я мечтала,

Только все иначе вышло.

Витражи в верандах летних

И беседки в винограде.

Но не я – другие дети

Здесь играют в их прохладе.

Там, где сад стоял цветущий,

Скоро дом кирпичный будет.

Здесь был мир, мне давший душу.

Тут теперь чужие люди…

Зато домик нашей соседки, Тамары Сергеевны, который расположился прямо у кромки леса (наш стоял через дорожку, наискосок от этого), до сих пор жив. И в окнах его веранды на солнце так же горят витражи.

Как волшебно это было для меня много лет назад!

В сетчатом заборе, который отгораживал участок от леса, была дверца, через которую мы с дедушкой часто проходили, идя в лес. Эта калитка была для меня как таинственная дверца у папы Карло за нарисованным очагом.
Но этот домик заколочен. Беседка возле него снесена. Участок зарос травой. И не видно его веселой хозяйки – маленькой хрупкой бабушки с огненными волосами и  приветливым, с хитрецой, лицом.

Помню, в детстве, когда безвылазно проводила лето с дедушкой на даче, я бегала к ней каждое утро заплетать косички. И она заплетала их настолько туго, что прическа держалась целый день, несмотря на все мои подвиги и приключения.
Процесс причесывания составлял настоящую церемонию, и доставлял нам обеим большое удовольствие: у нее не было дочери, и ей приятно было меня заплетать, придумывая разные прически, а я в этих шедеврах плетения чувствовала себя настоящей модницей.

У нее был внук, Николка. До сих пор помню его имя и смутно — образ светловолосого мальчика моего возраста. Закадычный мой друг. С ним мы бегали по соседним участкам, играли вместе, кричали, веселились, ходили друг ко другу в гости, в лес за ландышами и земляникой. У них в домике был цветной телевизор (какая роскошь!), ловивший один, кажется, канал, и я приходила иногда его смотреть.
Помню, как-то мы собрали всевозможных жаб и лягушек со всех участков на нашей линии и засунули к ним в бочку с водой для полива сада. Вот это было представление лягушачьего хора! А как они потом начали расползаться по огороду!
Много у нас было приключений, которые постепенно стерлись из памяти.
А однажды мы бегали в нашем саду и забежали в дом, продолжая играть. В это время дедушка открыл погреб, чтобы что-то достать или положить. И Николка на всей скорости, с разбега, в него упал. Помню, какой это был для нас ужас, особенно для дедушки. Но, слава Богу, мальчик вылез абсолютно целым, хотя и напуганным.
А потом мы стали взрослеть и за год, до следующего лета, понемногу отвыкали друг от друга, появлялась некоторая застенчивость при новой встрече. Но нам хватало и получаса, чтобы снова беззаботно и весело играть вместе. Следующим летом мы не встретились: его родители эмигрировали и забрали с собой моего лучшего друга.

Не задерживаясь долго в воспоминаниях, я вошла в лес. Дорога из жирного, чернейшего чернозема покрыта рытвинами и лужами, в которые прыгают жабки по мере приближения к ним. Когда я была маленькая, лес был моложе и светлее. Не было подлеска из лиственных деревьев. Только сосны, низкие малинники, мох, мягкая травка, песчаные откосы, солнечные земляничные лужайки. Лес был ухожен. Сейчас он зарос. Сосны выросли вверх и вширь. Много кустарника и бурелома. Продвигаясь дальше, я увидела целые кучи строительного мусора (да, многие ветхие домики снесены, а на их месте высятся каменные «замки»).

Я шла дальше. Лес немного посветлел. По бокам дороги цвели ландыши. Раньше их, цветущих, можно было найти, только зайдя глубже в лес: дачники вырывали их быстро и почти полностью. А сейчас, видно, из-за дождей, никто не тронул эти чудесные майские цветы. Я так любовалась ими.

Ландыши всегда стояли у нас в домике во время цветения. Их аромат навеки связан с моим детством. Дедушка специально посадил в саду их небольшую грядку возле старой огромной колоды, служившей декоративной завалинкой, и каждую весну они наполняли сад своим ароматом. Когда дедушка шел на рыбалку, он откатывал этот старый ствол дерева, и под ним всегда можно было найти много червей. Он обещал сводить порыбачить и меня, когда подрасту. Но моя мечта так и не осуществилась.

…Чем дальше я углублялась в лес, тем чаще стала попадаться цветущая земляника.
Раньше ее было море, а сейчас очень, очень мало. Может, она от холода еще не вся распустилась и расцвела, но ее гораздо меньше.

Знакомые лесные дорожки раскатаны, расширены тракторами. И ни одного муравейника. А ведь мы знали почти все муравейники в округе: их было около 5 в районе наших маршрутов, и стояли прямо на перекрестках лесных песчаных дорог или вдоль тропинок. Такие большие кучи иголок и всякого муравьиного строительного материала, некоторые муравейники были даже до метра высотой. И к ним со всех сторон текли реки коричневых муравьишек. Бурлила жизнь. А теперь я не встретила ни одного их домика, к большому огорчению.

 Зато воронки от снарядов, как эхо войны, до сих пор не заросли. Раньше в лесу можно было встретить много окопов, траншей и воронок от разорвавшихся мин и других средств уничтожения жизни. В паре сотен метров отсюда проходила линия обороны. Героически сражавшиеся доты Киевского Укрепрайона не пропустили фашистские войска, хотевшие прорваться в Киев. Теперь многие «раны войны» уже сравнялись с землей, но некоторые еще не исчезли. Из них растут уже набравшие силу деревца, в некоторых стоит вода, черная и непроницаемая.

Мой дедушка, прошедший войну танкистом и раненный в руку, выжил — один из всех, находившихся в танке во время сражения. Его рука всю жизнь хранила отпечаток войны. И о войне он говорить не хотел. Раньше я не понимала, почему. А теперь знаю. Ему было больно. До сих пор. И он не хотел причинить мне боль или испугать меня.

Еще в лесу раньше водились дикие кабаны, мы часто встречали места их ночевок. Они оставляли после себя разрытые и затоптанные лёжки, но я никогда не видела их живьем. И было даже как-то страшно их встретить где-нибудь в лесу. А теперь нет и следов их пребывания. Исчезли.

Когда я приблизилась к озеру, знакомый многоголосый хор лягушиной братии весело приветствовал меня. Лес подступил прямо к водной глади, и вдоль озера, в самом лесу, шла разъезженная дорога. На крутом берегу я увидела островок цветущих ландышей: небольшая полянка блестела белой чистотой, и такой аромат исходил…
А «озеро» — это система водоемов, прудов, разбитая рыбным хозяйством на протекающей речке Нивка. Тут всегда ходили рыбные инспекторы, гоняя рыбачащих дачников и браконьеров. А сейчас рыбаки мирно сидели и медитировали, наблюдая за поплавками.

Вдруг я увидела, что опушка леса (значительная часть его у озера), вырублена под чистую. От вековых деревьев остались одни редкие пни, которые по причине их огромности не смогли выкорчевать; земля пропахана, будто выжжена. Я очень расстроилась, решив, что тут будут строить крутые коттеджи, и самый дорогой мне кусочек планеты скоро постепенно исчезнет. Жалкие, скрюченные ландыши цвели на этом «пепелище», борясь с палящим солнцем. Удручающая картина. Как будто вернулся в родное село, а на месте дома — обгорелая печная труба.

Но я решила продолжить маршрут, как всегда, перейдя речку, на другой ее берег, и пройти по той стороне леса.

Опечалено смотрю на пни и опилки, и вдруг вижу: из земли пробиваются маленькие сочные ростки, и не хаотично растут, а в геометрическом порядке.
Оказывается, на месте срубленного старого леса высажены новые маленькие сосенки. Ты представляешь? Я так возрадовалась! Есть будущность, и надежда не потеряна! Правда, сколько времени должно пройти, чтобы на этом месте вырос лес… Или же лет через 5 их срубят под самый корешок, чтобы украсить дома киевлян, наполняя их ароматом праздника…

Потом я пошла по узким перешейкам между озерками, в которых выращивают рыбу от мальков до взрослых рыб на продажу. Озера почистили от камыша, расширили перешейки между ними, у некоторых расчистили дно от ила. Видно, кто-то капитально занялся хозяйством.

Красиво так, хорошо. Солнышко не жаркое, ветерок. Озерная гладь блестит, мир и покой. Как будто и не было этих 17 лет… Я перебралась через озеро и устроила привал. Такая благодать! Нет ничего лучше обеда на свежем воздухе после долгого путешествия.

Недалеко от этого места расположен аэропорт «Чайка», где снимали фильм «В бой идут одни старики». И раньше в небе над нами постоянно кружили кукурузники и другие самолеты, выписывая пируэты и разные воздушные фигуры. Их монотонное жужжание стало частью дачной жизни.

Раньше в небе было много самолетов, они постоянно летали днем. А теперь практически нет. Но все же я понаблюдала за полетом нескольких самолетиков. И тот же знакомый звук мотора, и полет их, все так же завораживали и убаюкивали.

Я побродила вдоль берега. Цветут водяные желтые ирисы. Красивые, мясистые, большие цветки и листья. Сорвала несколько стеблей мяты, тоже роскошные и ароматные листья, — высушу и буду класть в чай.

Мы с дедушкой всегда собирали для чая цветущую землянику, зверобой, мяту, крапиву, ромашку. И сколько себя помню, в нашем домике постоянно сушились травы на натянутых под потолком ниточках, на столах и шкафах. Их пряный запах наполнял весь дом.

Дедушка знал, как и когда нужно собирать каждое растение. Собранных трав как раз хватало нашей семье на зиму, до следующего лета. Нет, он не был травником.  Даже и не знаю, откуда у него это увлечение. Но чаи его сбора всегда были самые лучшие, вкусные и полезные. Он научился так подбирать букет трав, что каждая из них очень тонко звучала в горячем напитке и приносила здоровье и пользу.
Я помню наши с ним походы. Он знал, где растет каждое растение. Во время прогулок наблюдал и примечал: что уже цветет и что пора собирать. А потом мы собирались, одевались соответственно, брали нож и перчатки (если предстояло собирать крапиву) и уходили за душистыми сокровищами. Он был очень аккуратен в лесу. И когда собирал грибы, ягоды, и растения, никогда не вырывал их с корнем, а аккуратно срезал.

А потом мы приходили домой, и он развешивал и раскладывал травы, и сочный запах лесной свежести заполнял две маленькие комнатки. И так сладко было спать, вдыхая запахи мяты и земляники…

А еще дедушка всегда делал консервации. Прямо на даче. У нас росла большая белая черешня, которая каждый год давала много очень вкусных ягод, идедушка всегда готовил из них компот: всю зиму можно было им наслаждаться. Из облепихи он делал варенье и облепиховое масло. А из яблок всегда выжимал сок, мочил их. Осенью весь погреб был заставлен многочисленными банками с изумительными яствами.

Но самым вкусным у него получался пирог. Это был особенный дедушкин рецепт, и приготовлениями занимался только он. Все было похоже на священнодействие, которое начиналось с просеивания муки, и уже это предвещало триумф в результате. Я до сих пор помню аромат пирога, испеченного в чудо-печке. Он был очень прост в приготовлении, но каким же ароматным, мягким и высоким получался… Каждый раз, когда я приезжала в гости, дедушка готовил его. И вкус этот я помню и сейчас.

…А потом я снова зашла в лес, поднявшись на косогор. Старые, знакомые деревья. И еще меня так умилило — на многих из них до сих пор висят старые-престарые скворечники, выдолбленные из стволов деревьев. Некоторые уже прогнили и разъедены термитами, дно провалилось, все покрыты лишайником, но они еще держатся.
Я присела на поваленное дерево. Любовалась колышущимися от ветра верхушками сосен, грелась на солнышке. Какое-то время спустя, вышла на дорогу  к мосту, который вел в само рыбное хозяйство, и разделял большое озеро и каскад маленьких.
Самая родная в мире дорога!

Сюда мы ходили за козьим молоком. Тут паслось стало коров, и я их очень боялась, когда мне было года три. Они были большими и, казалось, очень мной интересовались. И мама носила меня мимо них на спине.

А еще там стояло несколько домов администрации и работников рыбного хозяйства. У них был свой двор, где и жили эти коровы. А еще была одна темпераментная коза, очень резвая, которая постоянно бодалась, даже за забором. Было много кур. И росла белая шелковица, очень высокая, большая, старая, с вкусными, крупными ягодами.

За старыми двухэтажными кирпичными домиками рыбхоза стоит пионерский лагерь. В детстве, на заре и вечером я слышала звуки горна, доносившиеся ветром оттуда. Очень было интересно: как там пионеры живут? Они, наверное, все такие взрослые, у них столько важных и ответственных дел… Но мне совсем не хотелось к ним. У меня был самый лучший мир, и я была практически центром этой вселенной. Я была очень любима моим дедушкой. И он был самым дорогим мне человеком после мамы…

Я прошла к лагерю. В кустах жасмина что-то выискивали куры. Огромные, пушистые, белые, откормленные: хоть сейчас на рекламу. И бесподобный петух с ними, который внимательно следил за всеми перемещениями в районе вверенного ему коллектива.

Идя мимо лагеря, я услышала какой-то непонятный звук, вроде треска и щелканья. Он исходил непонятно откуда. Я подняла голову и стала смотреть вверх.
И вот, наверху высоченной, с 20-этажный дом, сосны, я увидела большое гнездо из веток. И не одно. На соседних деревьях тоже были гнезда: это гнездовье цапель. Я даже увидела, как одна птица прилетела на дерево и уселась неподалеку от своего воздушного дома. А на соседнем сидела пара сероватых птиц. Это они так трещали, прямо как аисты. Это такое чудо!

Так хотелось побыть дольше в этом волшебном лесу, но было пора. И я пошла по дороге назад, к шоссе, по тому пути, которым мы всегда возвращались с озера после купания.

Когда я приблизилась к дачам, оттуда потянуло дымком.

Ах, неужели не прошли эти годы, и я могу вернуться в скромный зеленый домик под крышей, на которую падали созревшие яблоки? В домик, где вечером натоплена печка и потрескивают поленья, освещая комнатку теплым светом…
В тот самый сад, где в летней кухне на настоящей печке готовится обед, который на свежем воздухе кажется еще вкуснее. В сад, где стоит высокий стол под летней верандой, и ноги не достают до земли, когда сидишь за ним на высокой скамейке. Но зато ты сидишь рядом с любимым дедушкой. И твое место никто никогда не займет. И дедушка, высокий, стройный и очень добрый, с веселыми глазами, всегда заботливый и самый лучший…

Дедушка часто называл меня Сашок. Конечно, он называл меня по-разному, ведь когда любишь, всегда придумываешь ласкательные имена. А вот имя «Сашок» было для меня самым любимым, каким-то личным и сокровенным. И произносил он его всегда с большой любовью. Я все еще помню его голос и стараюсь не забывать. Но годы стирают этот мягкий тембр и особенные слова.

Он не был строг со мной, но всегда справедлив и очень авторитетен. И я понимала, что существует граница, которую не могу переступать. И не потому, что меня накажут (что-то не припоминаю такого), а потому, что дедушка расстроится и будет переживать. А этого я никогда не хотела допустить.

Когда мне было 4 года, я попала в детский сад, где в группе из 12 детей было всего две девочки (я, и еще одна девочка), а 8 мальчиков звали Сашами. И меня в придачу.

И тогда моя бабушка предложила называть меня «Аля». Она утверждала, что «Аля» это та же Александра. Ведь Николай Добронравов называет Александру Пахмутову Аленькой. И, наверное, это прозвучало очень убедительно, поэтому мама и все остальные с тех пор стали называть меня так.
А дедушка не стал. Он по-прежнему звал меня Сашей.

Он умер, когда мне было 10 лет. И я сразу поняла, что закончилось мое детство. Я это почувствовала. И совсем скоро и дача, и сад стали для меня недоступными, они перешли к другим людям, и я осиротела вдвойне.

 И когда его не стало, (в тот же день, когда я узнала об этом), я всем заявила: «Никогда больше не называйте меня Алей. Я – САША!». Наверное, никто и не связал такое мое решение с этим трагическим событием. Но я его очень четко помню. Я отстояла право быть самой собой. Ведь для дедушки я была уникальна, несмотря на наличие вокруг тысяч других Саш.

Когда мы шли с ним куда-то, он часто что-то насвистывал, и мне было спокойно и хорошо, держась за его руку. Ту самую, которую ранило в войну.

А еще он доставал из кармана, словно волшебник, конфету «Барбарис», немного подтаявшую, в прилипшей обертке, и протягивал мне.

Это было очень здорово: идти с ним рядом, с сладкой конфетой за щекой, чувствовать едва уловимый, родной запах его тела и одеколона, и знать, что впереди еще много-много таких счастливых дней…

Еще слышны раскаты грома

И капли на траве дрожат

В моѐм лесу, где всѐ знакомо,

Где детства сны на ветках спят.

Где каждый поворот и камень –

Родные, близкие друзья,

И луг, где отдыхают лани

В прохладе солнечного дня.

Где запах сосен ароматный,

Иголки и янтарь–смола…

Жаль, детства не вернуть обратно

И дедушкиных рук тепла.

Как ты был добр, о мой хранитель,

Ты всю любовь вложил в меня.

Хочу, чтоб в Вечную обитель

Господь тебе открыл врата.

Хочу, чтоб там, почти как в детстве,

Мы вновь за травами пошли,

И чтобы собирали вместе

И землянику, и грибы…

Молю, чтоб в утро воскресенья

Восстал и ты, красив и юн.

Я отгоняю прочь сомненья:

Бог жизнь за нас отдал Свою.

…Мне очень не хотелось уезжать, и я, в надежде продлить минуты пребывания тут, повернула направо, решив еще немного пройти вдоль бывшей поляны. Той, где когда-то росли махонькие сосенки, только высаженные.

Поляна была большая, светлая, на ней пестрело много трав и цветов. Сейчас сосны выросли и стоят стеной. Я прошла по кромке леса и, выйдя на шоссе, вернулась к остановке.

…В наследство от дедушки мне досталось только несколько его фотографий, цветок в горшке и имя. То самое. Сокровенное.

2007 г.



 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

1 отзыв к Имя

  • Анатолий пишет:

    Случайно наткнулся на Ваши стихи («В последний день откроются все тайны…»), затем нашёл Ваш сайт, с удовольствием п с удовольствием прочитал Ваш рассказ: буду следить за Вашим творчеством, успехов!
    Анатолий Адаменко, Санкт-Петербург

Оставьте отзыв

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>